В Минске открылся бар “Герои”. Я заходил туда несколько раз. В общем-то, ничего особенного. Лица знаменитых алкоголиков на стенах. Хемингуэй есть. Буковского забыли. Пропущен Сыс.
“– Ладно, старина, – сказал ему я, – держись от меня подальше, я – запойный и пью все время” – это творчество Чинаски. В юности читал запоем.
Герои… В ночном Минске, проезжая мимо башенки Цанавы. Глядя в жидкое зеркало луж. Любуясь влажностью асфальта. Я остро чувствую. Герои – это мы.
Не понимаю стонов о ситуации в стране: свеж зимний воздух. Бегут в бокале пузырьки. Луна нам светит, машина есть, на топливо хватило – хорошо.
“Я люблю этот город, но зима здесь слишком темна…” – в этом городе спасают книги, музыка и алкоголь. Плюс фильмы, вещи, женщины, автомобили. И красота.
Ни на ла Рамбле, ни у Триумфальной Арки нет ощущения – “мое”. На Площади Победы есть. Я с детства там пирожные “картошка” ел, спасибо, “Каравай”.
Эти доказательства существования бога помогают здесь держаться на плаву. У нас нет моря. У нас нет гор. Зимы в джус-центре на мопеде тоже нет. Здесь нет пособий по 800 евро или долларов так 1200. Здесь почти нет квартир, которые можно за тысячу долларов сдавать. Здесь слишком часто чувствуешь себя чужим. С рукой, растущей с жопы. Рукой, не заточенный под гаечный, под ключ.
Здесь сложно. И от того ценны красивые моменты.
У меня есть каждое утро 20 минут по кольцевой. Под новый Apparat.
“ Losing our voices
For nothing
Treason has a stray…». Или Gotye, «Somebody that I used to know” – вот зимние хиты. Или The National, те ночью хороши. Или – книгу почитать.
После суеты дневных сует есть два-три часа ночью: книга перед сном. Хемингуэй расскажет о героях.
«Здесь не было горячей воды и канализации. Зато из окна открывался хороший вид. На полу лежал хороший пружинный матрац, служивший нам удобной постелью. На стене висели картины, которые нам нравились. Квартира казалась светлой и уютной…».
Мы все герои.
Мы все остались. И, четкое, пришло: чтобы ни произошло, но я останусь здесь. Привяжу себя к мачте и залеплю уши воском.
Пока – танцует город. «Граффити», Погодина за пультом, у микрофона Пукст. Танцуют все, а громче всех, конечно, Коровайко. И Таня Замировская пьет кофе, боже, Таня на машине. Герои все: и Шеф, который в шахматах богат, как Крез. И вездесущий Папа Бо. И все друзья, и Надя Имра. Герои все – все, все герои. Не только те, с кем можно обсудить: «Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов. Останавливаюсь я только в кювете…».
Уборщица в кафе сегодня улыбнулась.
Герой – она.
И я понимаю, что живу в «теории окон». Несколько баров. «Корона», магазин. Друзья. Вот мои звезды-ойкумены, а между ними – тьма. Какая-то не та – реальность. В которой улыбкой вспыхнет: хороший человек. Жизнь окна, в которые глядишь, ища своих.
И жить легко, когда вокруг тебя герои. В Логойске девушка, отдел культуры, зарплата 900 тысяч, улыбаясь, так делает свою работу – как делает только герой. И врач в больнице, и постовой: мы видим мир таким, каким хотим увидеть.
В моем герои все.
И где, как не в Минске, удовольствие от жизни ощущать? Поставить на паузу внутреннюю белку в колесе. На площади Победы стать. И всем сказать: «Імжа і слоць. Зімовы горад – мітусіцца…». Радьков сюда вообще – из Лондона приехал.
А у Погодиной все Joy Division. Looks like Кертис Погодина танцует. Костюм пчелы, да, это Ваня Коневега. Смеющийся Антон и нота-человек суть Вова Кореневский.
Я здесь всем свой.
А там чужой.
Как мне героев бросить?
Да и зачем – бросать?
Зима прижалась к Минску: белый танец. Снежинки тают на губах. Советский, темный – но родной. Героев город.
О котором кто-нибудь. Когда-нибудь напишет.
«Если тебе повезло и ты в молодости жил в Минске, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Минск – это праздник, который всегда с тобой…».
А если, вдруг, прижало.
Всем нужно помнить:
Герою можно плакать.
Сдаваться – никогда.

Нас об­венча­ло сне­гом.

Та­ял — на гу­бах…

 Люб­лю лю­бить. Ког­да все день­ги вдруг — бу­мага. Соб­рать­ся, об­венчать­ся и на ма­шине — в Крым.

Люб­лю, ког­да тре­пещут нозд­ри: ведь ско­ро ты при­дешь.

Люб­лю ту сла­дость в серд­це, прив­кус счастья — твоя улыб­ка — это все.

Люб­лю твой за­пах, об­ни­мая. Аура, би­опо­ля? Люб­лю твою вол­ну, наст­рой­кам го­да три дер­жать­ся. Люб­лю, ког­да с то­бой — мне хо­рошо. Ког­да с то­бой — ты мой единс­твен­ный дом.

Люб­лю язык и гу­бы, ру­ками — чувс­тво­вать те­бя. Люб­лю, сме­ясь, бе­жать к подъез­ду. По гул­кой лест­ни­це — до­мой.

Люб­лю лю­бить те­бя, и кто ска­зал, что секс — рав­но лю­бовь? Иди­отизм.

Люб­лю смот­реть на те­бя, ког­да ты спишь. Люб­лю ды­хание, ли­цо. И крылья ба­боч­ки — рес­ни­цы.

Люб­лю го­товить завт­рак.

Люб­лю ле­жать, пить пор­то — наб­лю­дать, как в ком­на­ту кра­дет­ся ут­ро. Буд­ний день.

Нет дел, ког­да — люб­лю.

Люб­лю прос­нуть­ся — и бро­дить в хол­мах тво­ей гру­ди. Ве­сен­ни­ми ручьями ска­тыва­ясь с бе­дер.

Люб­лю, ты по­дош­ла к ок­ну.

Люб­лю тог­да ле­жать и ду­мать: воз­можно, счет в те­бе — уж на се­кун­ды? Воз­можно — но­вой жиз­ни ого­нек?

Люб­лю я этих мыс­лей не бо­ять­ся.

Люб­лю смот­реть, как платье на­дева­ешь. И в каж­дом — но­вый че­ловек.

Люб­лю про­щать­ся, зная — че­рез час цве­ты и ко­фе.

Люб­лю пос­со­рить­ся, люб­лю мол­чать и день не го­ворить что­бы.

Люб­лю ми­рить­ся — сле­зу с улыб­кою ме­шая.

Люб­лю.

Люб­лю ид­ти ноч­ным прос­пектом, смот­ря на прос­ти­туток, бор­мо­тать.

«У зор­ным не­бе

Паміж сэр­цам —

Млеч­ным шля­хам

Шу­каю зор­ку я

Тваіх ва­чэй…»

Люб­лю смот­реть, как ез­дишь власт­но. Люб­лю смот­реть, как за ру­лем по­ёшь.

Люб­лю си­деть, мол­чать.

Люб­лю секс в ба­ре, ки­ноте­ат­ре — и са­молет­ный жест­кий пет­тинг. Люб­лю прос­нуть­ся ночью, от то­го, что ты — приш­ла.

Люб­лю тог­да — лю­бить — те­бя.

Люб­лю чи­тать вам вслух, ты пом­нишь? «В тво­их во­лосах боль­ше тай­ны, чем в ты­сяче воп­ро­сов. Впе­реди ночь, нес­коль­ко ча­сов, це­лая веч­ность… по­ка за ок­ном не заг­ре­мит ут­ро. Лю­ди лю­бят друг дру­га, и в этом — все!»

Люб­лю пи­сать отк­рыт­ки. Люб­лю дру­гие го­рода. Ведь там, средь шум­но­го ба­ла, вдруг мысль о те­бе тос­кою вон­зится в серд­це. И ста­нет оди­ноко.

Люб­лю я по ут­рам ис­кать в се­бе и на­ходить — те­бя.

Люб­лю по­дар­ки и сюрп­ри­зы, ведь от­да­вать при­ят­нее, чем брать.

Люб­лю, ког­да ты пла­чешь, люб­лю ўзяць твой боль.

Люб­лю ды­шать то­бой. Два сто­на — в уни­сон.

Люб­лю си­деть на пля­же, вис­ки пить. И го­лышом — ку­пать­ся. Я стру­сил, не по­шел.

Люб­лю пить ко­фе пос­ле су­ток драй­ва. Смот­реть на ус­тавшую те­бя и по­нимать: люб­лю.

Люб­лю, ког­да ду­ша моя, как ко­локол, пус­та. И вы­яс­ня­ет­ся, что твой язык в ней — звон.

Люб­лю не спать два дня, в но­чи ма­шину гнать. Ник­то не зна­ет, да­же ты. Что я ле­чу к те­бе. Ды­мит­ся, раз­ва­лива­ясь, за спи­ной же­лез­ный конь. За­то ру­ками — тро­гаю те­бя.

Люб­лю прос­нуть­ся в сте­пи Ка­захс­та­на. И без те­бя акы­ном выть. Люб­лю нар­ко­тик. Огонь, ко­торый те­ла в ду­ши — прев­ра­ща­ет. Он, от­ра­жа­ясь, в блес­ке тво­их глаз.

Люб­лю лю­бовь под ду­шем, влаж­ность, неж­ность. Ах.

Люб­лю цве­ты ку­пить.

Люб­лю шам­панс­кое до­пить, по­нять: ты выг­ля­дишь, как все меч­ты муж­чи­ны. И еще од­на, о ко­торой он и не по­доз­ре­вал.

Люб­лю.

Люб­лю лю­бить.

Жаль, толь­ко не­кому ска­зать, что

Я — ТЕ­БЯ ЛЮБ­ЛЮ.

С каждым годом охота дается все труднее. Времена изобилия прошли. И я уже не верю, хотя и помню, что они были.

Прихрамывая, я ковыляю в темноте. И понимаю: вряд ли у меня получится что-нибудь добыть. Победа всегда приходит к тому, кто в нее верит. А я слишком устал, чтобы во что-то верить.

Я устарел: я землероб, а не охотник. Мои руки покрыты мозолями, в паутину линий на ладонях впиталась грязь. Поэтому топор висит на набедренной повязке, а в моей руке корзина с клубнями. Такими же шершавыми и землянистыми, как мои руки. И, чтобы выжить завтра, мне нужно обменять их сегодня. Когда-то я мог об этом не думать – за меня думали Правители. Но они ушли. Время сделало Правителем меня. Пора признаться: я не смог. Может быть кухарка может управлять государством, но пахарь – нет.

С каждым днем мне все труднее обменять клубни. В хижину Большого Яблока меня не пускают, а вне ее… Я землероб. Я – не умею.

Хоть мне нужно мало: немного нефти, чтобы осветить и обогреть лачугу. Заправить старенький трактор, чтобы появился новый урожай. И мне нужна вода, которой так не хватает тем, кто помнит времена, когда ее было много. Дети ее не помнят, они выросли в эпоху воняющих рек – но им все равно нужна вода. Но прежде всего мне нужна нефть.

- Ааа, это ты… – без особого энтузиазма протянул бригадир нефтяной вышки. Интереса у него я не вызвал: я не принес мяса, я не принес золота. Я не принес молодую самку из предгорий. Я не принес ничего интересного. Всего лишь клубни.

В свете фонаря они показались еще более жалкими. Но это тоже еда. Это мой хлеб. И пусть они уже начали прорастать – но мне больше нечего предложить. У меня, кроме клубней, ничего нет. И, чтобы появился новый урожай, мне нужна нефть.

- Я не могу сейчас тебе ничего дать – задумчиво врал бригадир – сам понимаешь, время какое. Времена Изобилия прошли – и у меня тоже есть дети.

Да, с одной лишь разницей, что твои дети учатся в стране Большой Башни, а мои рисуют рыбок на песке. Которых они давно не видели на столе.

- Мне твои клубни вообще не нужны. Но, по старой дружбе, могу тебе дать ведро черных отходов. Не нефть. Но все же…

Пока мы разговаривали, приехали новые покупатели: их повозка была украшена иероглифами из чистого золота. Бригадир отдал команду, служитель повернул ржавый кран, в ведро полилась мутная жижа, которую даже отходами назвать было сложно.

Я даже не разозлился, когда увидел сладкую улыбку и почтительно, в форме иероглифа, изогнутую спину бригадира. Времена Изобилия закончились не для всех жителей планеты. Если не будешь улыбаться сильному, очень скоро станет нечем улыбаться.

А во мне нет силы: даже если бы у меня был автомат, как у жителей пустыни, я бы не смог его поднять. Времена пассионарности моего народа ушли.

Мне остается лишь ковылять в песке, который гонит ветер. Он облаками падает в черные отходы: все равно я не смогу их залить в трактор. Похоже, в обмен на чистую нефть, мне вновь придется отдать кусок земли. Возможно – и амбар.

Задумчивых убивают раньше всех. Когда у нас еще были телевизоры, этому учили в телепередачах. Впрочем, сейчас исчезли и животные.

Но не исчезли желающие разжиться чужой нефтью. Когда бьют по голове железом, всегда возникает интересный звук – будто лопата скользит по бетонному полу. И вспышка.

Когда я очнулся, корзины и ведра не было. А жидкость, которую они приняли за нефть, стала черным пятном на песке. Если бы из-за радиоактивных туч могла выглянуть хоть одна звезда, звезды заметили бы на моем лице отчаяние. Но, судя по всему, звезды указали пальцем вниз.

Приговор.

Последний из племени землеробов должен умереть.

Согнувшись, я тащусь домой. Из темноты доносятся шорохи: идут молодые охотники.

Но без клубней, без нефти и без воды – я никому неинтересен. Старики принадлежат только смерти.

И, признаться честно, нет ни боли, ни разочарования: просто умру быстрее. Новой жизни не нужен я. И не нужны мои клубни.

По-настоящему больно мне стало только раз, когда увидел ее взгляд. Когда увидел в ее глазах надежду.

- Джим, ты что-нибудь раздобыл?

Слова стали расплавленным оловом во рту.

- Нет.

- Что же с нами будет, Джим?

- Умрем.

И, отвернувшись в стену жалкой хижины, я прошептал.

- Я – умру. А вместо меня придут другие.

Ведь Лиз была беременна.

Но в этот раз я даже не знал, от кого.

Папа нас любил своей, отеческой любовью. Сияют свежей краской агрогородки. На полях – новые тракторы, блестящие комбайны. В стекле дворцов ледовых отражается дорожная разметка: все, как в Европе. Советского разлива.

Папа нас любил: в 9 утра каждый завод, как прежде, проглатывает порцию людей.

И тихо все. И – чисто.

Папа нас любил: «очередь» – квартира простому человеку. Того, что с гаечным ключом. Или дубинкой на погоне.

Папа нас любил: еда дешевле воздуха, а качество… Продукты я не глядя покупал.

Папа нас любил – ведь почти все бесплатно было. Украсть солярки. Или газосиликат.

Папа нас любил – в Европе меньше дорогих машин.

Папа нас любил – ребенка в сад, или пионерлагерь. А сам в санаторий, в глушь, на Нарочь, спасибо, профсоюз.

Любил нас папа.

Папа делал для нас – все.

Поэтому я очень удивился, когда вы начали его вдруг ненавидеть. Все те, кого так его любил.

Ведь папа вас любил.

Нас папа – ненавидел.

Кожны беларус – як хворы на сухоты. Хваробаю завецца – абыякавасць наша да жыцця.

Растворились в жарком мареве все акции протеста, вот-вот начнем копать картошку: все, финита. Сдулись. Да, впрочем, и не начинались: пока не остановятся заводы, по средам будет хлопать меньшинство. Все остальные – в больничной палате номер шесть. С общим диагнозом: «абыякавасць да жыцця». Это столп, на котором держится белорусская ментальность. Мы все – «абыякавыя да жыцця». Посмотрите на французов: у них даже бастуют отдельными подъездами, требуя изменить график вывоза мусора. У нас?

- Ты ж толькі не лезь…

На генном уровне, в крови: коренные жители на этой земле уже 200 лет не были у власти. После присоединения к империи началась эмиграция с повешениями, Чечня средневекового разлива. Восстание в каждом поколении – пассионарных и активных вешали, либо они эмигрировали сами. Войны, революции: в этой чехарде, если сегодня стал начальником, завтра лопатой сам себе копаешь могилу. Контрольный выстрел в мозг нации в 30-х, в тюрьме НКВД – готова нация, которая при оккупации живет.

Заметили? Помимо «абыякавасці да жыцця» народ живет во “внутренней оккупации». Когда своя власть – не воспринимается своей. Когда свое государство – не воспринимается своим. Каждый работает, как пленный: эффективность предприятия оценивается с точки зрения «как много я там могу украсть». Солярку слить, купить машину. Так ты сам у себя сливаешь, сам у себя крадешь.

На генном уровне вся власть – чужая.

Мы не живем одной семьей.

Мы каждый за себя, днем немцы, ночью партизаны.

«Внутренняя оккупация» в каждом из нас.

И, неважно, кто придет после – Россия или ЕС. Мы все равно будем сливать и красть, не воспринимая работу как работу, зарплату как зарплату. Сначала нужно сломать психологический барьер, отношение к жизни и себе.

Поэтому теперешняя ситуация – во многом зеркало. Зеркало всех нас. «Абыякавасці да жыцця…”. Мы разучились мыслить коллективно. Каждый сам за себя, если в деревню немцы – я отползаю сам. В кусты. Нас нет, мы не живем.

Мы все время ждем, когда за нас “проживут” другие. Помогут из ЕС, самолеты вышлют, чтобы демократию установить. А сами – где? Я первый – против самолетов выйду. Сами, мы должны – все сами. Но нет: у каждого машина, каждый строит дом. Нет времени, простите. Там, за забором – все равно, какая власть. Вообще, всем все равно. Мир белоруса очерчен ровно: его семьей.

И, вроде бы – так трэба.

Но «моя родина, как свинья, жрет своих сыновей». Вы что? Правда, люди – что вы? Почему на площадях суровым людям в штатском противостоят женщины с авоськами? Что, среди оппозиционеров нет людей с приемами дзюдо? Собрали человек 15-20, стали в круг: теперь посмотрим, кто кого. Те, что в штатском – нас. Или мы – их. И за кого будет милиция, которая приедет разнимать.

Это – мы. «Абыякавыя да жыцця». Скажите, покажите место, где работать – буду працаваць. Где надо, украду, кивну где надо – но сделаю все по-другому, по-своему все сделаю. И, если что, в сторонку отойду. Мой мир – моя семья. Все, что за забором – не мое. Мне все равно, там 200 лет как оккупанты. Оккупанты – и сейчас.

Я русских больше уважаю. Смотрите, каждый русский свою страну ругает. Но ты скажи хоть слово – сразу коллективный разум, по шее так накостыляют, что мама не горюй. Своей страной все недовольны. Но за страну – горой. Поэтому я русских уважаю.

Наши – размазня. Как веник, где каждый прутик сам себе. В кусты картошки отползает. Ведь немцы в городе. Но они не выдавят из каждого раба. По капле выдавить из себя раба – здаецца, невозможно. «Маліся ж, бабулька, да бога, каб я панам ніколі не быў” – категорический императив народа. У всех картошка спеет. У всех картошка зреет.

Поэтому индейской резервации хлопаниями и ШОСом не поможешь. Нужно создавать гражданское общество. День за днем. Начать с песни Пола Маккартни, “Freedom”. Для детей в возрасте пяти лет. И только лет через пять, когда на баррикадах встретятся рабочий и доцент. Только тогда мы скажем – нас вылечили от «абыякавасці да жыцця».

Тогда, наверное, придет время хлопать.

Пока – картошку скоро убирать. Ведь проживем. Ведь все равно, какая власть…

Мы мексиканцы. Добрый, веселый, бедный народ рядом с «Большим братом» – но не Америкой, а Россией.

- Я бы здесь домик купил… Пока можно и пока цены низкие – мечтательно произносит российский коллега. Я сам только что был на Нарочи и на Браславах: там половина машин с триколором на госномерах.

Россиянам очень нравится ездить в Мексику, простите, Беларусь. Здесь они чувствуют себя как дома, только в улучшенной версии дома. Чистые города, ухоженные дороги, улыбчивые люди – об этом говорили и писали много раз. Но, главное, ментально население является «улучшенной» версией русского человека. Это не Украина, где «дзякуй богу шо я не москаль», это Белая Русь – русская  «Мексика».

Язык русский, лица те же – но люди добрее, вежливее, скромнее.

«Мексиканцы». «Европеизированная» версия русского человека.

Россияне любят ездить к нам, чтобы почувствовать, как могла бы и как может выглядеть их Родина. Почти по-европейски.

История создания Беларуси-Мексики проста: нас ассимилировали последних 200 лет. И, по сути, повторилась история с завоеванием Америки. «Свядомыя» индейцы не сдались, не растворились в культуре белых – и были уничтожены. Остались «мексиканцы», современные белорусы. За 200 лет ставшие русскими ментально – то, что не доделали штыки, доделала школа.

“Мексиканцы” родились в результате смешения остатков нашего народа с советским человеком, окончательный замес был сделан советской политической элитой, плавно ставшей нынешней белорусской. Поэтому к 21-му веку получился совсем другой народ. «Мексиканцы». “Младшие братья”. С Суворовым и Екатериной в голове.

Я и сам “мексиканец”, потому что в большинстве ситуаций говорю на русском.

Мы все – “мексиканцы”.

“Настоящие” белорусы так и останутся  басками в количестве 10-15% населения. Они знают язык, знают историю, а, главное, ментально отличают себя от поляков, русских, литовцев – от соседей, при этом не опираясь на советские мифы. Но “баскам” так и суждено остаться “басками”: за рулем государственной машины сидят “мексиканцы” с советско-русским мышлением. Поэтому “баски” давно стали чужими в родной стране: их не любят. И, уже – не понимают.

На жаль.

90% населения страны составляют “мексиканцы” – русскоязычные, улыбчивые и добрые. К сожалению, неконкурентноспособные на внешнем рынке. Культурные проблемы оставим в стороне: я не против россиян, я только рад гостям и сам с удовольствием говорю на русском. “Мексиканцы” так “мексиканцы”. Главное, не вешайте и не расстреливайте на площадях.

Проблема в деньгах. Проблема “мексиканцев” в том, что за последние 20 лет их превратили в огромную мозолистую руку, по образу и подобию китайцев в прошлом. В “Мексике” не ценят труд человека – поэтому приезжайте, мы экономим на оплате труда людей, у нас дешево и хорошо. “Мексиканцы” готовы работать за копейки, поэтому у нас все дешевле – жаль.

Страна постепенно превращается в место развлечения российских туристов. Казино, санатории, реки и озера – я не против, приезжайте. Я против того, что мексиканцы не могут себе позволить ни казино, ни санаторий – по его реальной цене.

Мы – обслуживающий персонал. У которого нет денег на простые, в общем-то человеческие блага. Мы – обслуживающий персонал. Без денег.

И в этой ситуации поправить бы сомбреро. Глотнуть текилы. И знайсці за ближайшим кактусом топор. Для тех, кто сделал нас такими.

Но – вряд ли.

“Мексиканцы” на этом неспособны.

А «басков» слишком мало.

Беларусь – это ощущение жизни в голове у одного отдельно взятого человека. Когда я вижу агрогородки, когда я вижу ледовые дворцы, когда я живу в своей стране – я живу в голове одного, совершенно конкретного человека. Я ограничен рамками его сознания.

Наверное, так можно сформулировать не определение, а «ощущение» диктатуры. В Европе я всегда включаю радио: вот оно, «коллективное» ощущение жизни. Люди совещаются при решении проблем. На один и тот же вопрос я слышу три разных ответа от трех специалистов, а после принятого решения у меня возникает четкое ощущение жизни в неком коллективном разуме. Внутри народа, который очертил себя границами, рамками законов, подтвердил это все существованием армии и прочих атрибутов власти. Но главное: есть ощущение жизни внутри коллективного разума одного племени, одного народа.

В Беларуси есть уникальное ощущение жизни в черепной коробке одного человека. Народа нет, есть только одна голова, внутри которой мы живем. Шагнуть за нее – проблема.

Ты ограничен рамками сознания головы, набором ее личных понятий. И главная проблема в том, что если тебя нет в личном мире головы – ты будто бы не должен существовать.

«Мяне няма», сформулированное Акудовичем, это «мяне няма» в сознании этого человека. «Мяне няма» как IT-cпециалиста, «мяне няма» как топ-менеджера с зарплатой выше, чем у руководителя государства, «мяне няма» как свободного предпринимателя, фермера, кого угодно – потому что «мяне няма». Меня нет в сознании одного человека – и меня нет в масштабах целой страны. Мне очень трудно вырасти, потому что на социальной грядке холят и лелеют другие типы личностей. Мне никогда не появиться на плакате с надписью «Мы беларусы». Я как еврей в нацистской Германии – по сути, в автозаки пакуют не тех, кто протестует, а тех, кто ОТЛИЧАЕТСЯ. Кто посмел заявить о другой точке зрения. Они вирус, шизофрения, с которой организм этого человека борется с помощью антител в штатском. Либо выбрасывая их прочь из головы.

«Кожны чалавек – гэта цэлы сусвет», так сказал классик. У нас «цэлы сусвет» построен в голове одного человека. Уверен, он искренне желает людям и стране добра. Он верит в то, что делает.

Но все происходящее – признак того, что жить в одной голове всем надоело. У людей уже наболело желание – подумать другими головами.

Которые в этой стране тоже есть.

Впервые в жизни – Минск прекрасен. В нем все, что нужно городу – уже есть. Появилась атмосфера. Рвет нерв гитара, в центре Минска – Цоя, «Перемен». И милиционеры на машине раз в пять минут. Туда-сюда. Туда-сюда. Смотрят. Последний день Помпеи…
- Вчера я в ЖЭС ходил, разговорил милиционера в штатском. Смущался страшно тот – «отойдите, отойдите», говорит. И рацию достал. И спрятал…
Мой собеседник рад, но это радость вместе с адреналином. Наша свобода – это лишь количество свободных мест, которое сможет переварить система. Нет ни Гулага, Соловков, есть только наш архипелаг с ограниченным количеством «посадочных» мест. И, правда: на всех не хватит мест. Особенно если подтянутся уволенные с автозавода… С ключом на 32.
Поэтому милиционеры просто смотрят. Но – долго ли?
Жизнь в этом городе прекрасна. Он словно стал собой, ему открыли чакры: эмоции, эмоции волной. Он ожил, встрепенулся, на казарму – не похож.
- Кто шумел? Я шумел? Я не шумел! – доказывает милиционерам человек, который при них заканчивал аккорд приветом всем соседям.
Минск, город мой: впервые в жизни я тебя люблю. Берлин? Блошиный рынок + прокуренный клуб с окурками в столах и на полу. Париж: кофе с видом на ажурность башни. А лучше: пить вино и слушать песни на ступеньках Сакрекер. Барселона: гулять налево и направо от Ла Рамблы. Минск: приехать и вдохнуть. Здесь. Сейчас. Такого ощущения не будет больше. Никогда.
Меняется эпоха. Дезинфекция, появляются вирусы идей. Окно разбили в нашей больничной палате, свежий ветерок. Жаль окно в Европу еще не разрулили-прорубили – но уже жить хорошо.
Милиционера атакует вездесущий Кабанов, с фланга наступает Каравайко.
- Блоггеры, блоггеры пошли – волнуется толпа, словно под прикрытием тяжелых танков. Тут появляется лесник, Оля, и выгоняет всех из леса.
Женских криков боятся все: и блоггеры, и милиционеры.
Ветер перемен…
Инцидент исчерпан – на стойках ром тревожит темнотой.
В анархии – легко. Отсутствием дня «завтра», есть только «здесь», «сейчас». Хочу в 17-й. И наш 2011-й лишь легкое подобие его.
- Смотри, смотри, сколько у меня белорусских – Надежда, искрясь от счастья, бросает еще одну пачку не нужной бумаги.
Белорусские у всех есть. Нормальные деньги сложно «доставать».
Да будет счастлив живущий во время перемен: нас ничего не держит. Накопить на машину и квартиру уже не предствляется возможным, а главное ведь – незачем? Зачем? Есть ощущение: придется уезжать.
Танцуй, кружи, последний день Помпеи. Под Цоя «Перемен…». И тот, в фуражке, тоже понимает: чего тут «быковать»? Вдруг вместе будем апельсины из Марокко собирать.
Шумит, бежит из рамок «Малако». Или – иллюзия, обман?
- Закроют этот бар. И вас «закроют» – задумчиво говорит сестра. Ведь все равно ничего не будет. Это ж белорусы! У каждого по погребу картошки и каждый на пачке долларов сидит…
Да, это белорусы: пережидают, выжидают, чья возьмет? Мне кажется, так и погибла БНР. Из-за картошки в погребах.
- А я уеду. Ничего не будет здесь – решительно говорит сестра. И уезжает – пока только домой.
Будет? Или не будет? Никто не знает: последний день Помпеи. В воздухе – висит. «Предчувствие гражданской войны», как пел Шевчук. Не знаю. Но ощущение чего-то – есть.
И есть еще бумага с белорусскими нолями, значит, город наш.
И легкий привкус грусти: появилась желтая листва. На висках лета – первой сединой…
7.07.2011

В сложившейся ситуации в очередной раз словил себя на ощущении “супраць усіх”. Я супраць існуючай улады – понятно, почему.

Например, из-за желания уехать. В 17 ты горишь идеей. В 30 хочется работать, жить. Мне 30. 14 последних я работал – и в моей экономической системе кризиса нет. Я востребован на внешних рынках, в любой момент могу уехать и заниматься любимым делом – но в другой стране и за адекватные деньги. Но ЭТИ, которые построили систему, в которой бульдозерист на свалке зарабатывал больше главного редактора, ЭТИ все равно не хотят меняться. Понимаете? Самое страшное для меня в том, что ОНИ не хотят меняться… До 19-го я думал, я начал верить в то, что ОНИ способны измениться.

Нет.

О моральности происходящего я вообще молчу. Таня Замировская очень верно подметила (http://vinah.livejournal.com/), что сейчас любой может укомплектовать автобус крепкими парнями, просто, днем, на главной площади забрать простых людей, чтобы продать на органы – а все будут думать, что это работают милиционеры в штатском. Включая самих милиционеров в штатском: на последних кадрах они избивали одного из своих же руководителей.

Таксама я супраць апазіцыі. Где вы все? Да, лидеров посадили, да, под стражей – а остальные где? Почему не видно и не слышно? Почитайте историю, большевики до 17-го года о потерянных бойцах не переживали. На место одного сразу становился другой. Но самое главное, мне непонятен посыл. Все предлагают разрушать, никто не предлагает создавать. Просто конкретную программу – “Что мы будем делать, если станет адекватно”. Просто, шаг за шагом прописать. Простым, понятным языком.

Оппозиция, как и власть, молчит.

Не использует слабые места власти. Те, у руля, тоже сейчас ничего не предлагают. Не знают, что делать. Но почему молчите вы? Большевики не просто кричали “Долой самодержавие”, был четкий, внятный посыл: “Землю крестьянам, заводы рабочим”. Создайте суполку, создайте конкурс на лучший проект по выводу страны из кризиса – или предложите четкий, внятный план самостоятельно. Не просто – “против”. А – за. За то, как будет жить дальше рабочий МАЗа, когда узнает, что за него работу обычно делает робот. Или за то, что нужно выращивать на полях бывших колхозов, чтобы выгодно продать в Европу. За то, что вы договорились – трудовые полугодовые визы будут выдаваться бесплатно. Кредиты на развитие бизнеса даст Евросоюз.

Нужна программа. Программы нет.

Примерно тот же самый список претензий к миру. Англия заинтересовалась белорусской проблемой? Америка серьезно озабочена? Ок, тогда выдайте нам, пожалуйста план. Как было с послевоенной Германией: распишите по пунктам, как подниматься с колен. Энергии, трудолюбия у белорусов не меньше, чем у немцев. Но управленцев, менеджеров, руководителей нет. Элиту старательно уничтожали 200 последних лет. Поэтому работники есть, а управленцев нет. И помощь, которая нам нужна – в первую очередь интеллектуальная. По сути, мы готовы приглашать варягов. Посмотрите историю, она циклична: сейчас один отдельно взятый народ готов приглашать варягов. Выпускников Оксфорда и Гарварда, со связями в современном мире. С опытом управления большими коллективами и опытом выстраивания схем на западной ментальности.

Что-то похожее демонстрировала власть во время консультаций с китайцами. Но мы не китайцы: не та ментальность.

И в этой ситуации я супраць усіх. Все, что я могу – это ходить по средам пить кофе в “Центральный” магазин. Хлопать в ладоши концертам на Октябрьской площади. Искренне ненавидеть людей из “Матрицы”.

- Знаешь, я в прошлую среду видел уже парня с рюкзаком, такой, слегка волосатый. Почти хипстер. Когда все началось – он людей в автобус паковал.

Тук-тук, Нео. Я уже в каждом втором вижу мента.

Морфеуса пока не вижу.

Поэтому пока что – “супраць усіх”. Но некоторых, конечно, ненавижу.